Евгений Солонович на вечере из цикла «Метаморфозы. Беседы о художественном переводе». 25.02.2021, Музей Серебряного века.
Михаил Визель
Евгений Солонович родился 21 февраля 1933 году в Крыму в семье офицера медицинской службы, в 1956 году окончил переводческое отделение московского Иняза имени Мориса Тореза (куда поступил, по его собственным уверениям, из большой любви к транслируемой по радио итальянской опере), сопровождал итальянские профсоюзные и спортивные делегации, от которых, по его же словам, узнал новые лексические пласты, не изучаeмые в институте. Дебютировал как переводчик в 1958 году, под одной обложкой с Ахматовой и Заболоцким (сборник «Из итальянских поэтов») — и почти семьдесят лет неустанно воссоздавал полнокровные русские аналоги итальянских поэтов с диапазоном в восемьсот лет, от Данте до наших современников. Не скрывая, что основа его творческого метода — подбирать тех поэтов и те стихотворения, которые созвучны в данный момент его мыслям и чувствам. Благодаря чему стал одним из пионеров русского верлибра — тех, кто во времена оттепели привил изысканный европейский свободный стих (Монтале, Саба, Унгаретти) к крепкому, но несколько заскорузлому стволу русской классической традиции. Что, впрочем, отнюдь не мешало, а только помогало ему переводить затянутую в корсеты строгих форм классическую поэзию — сонеты Петрарки, терцины Данте, октавы Ариосто. В полной мере это относится к римскому поэту, знакомцу Гоголя Джузеппе Джоакино Белли, создателю огромного корпуса сонетов, написанных на римском диалекте, для адекватной передачи которого Солоновичу пришлось фактически создать собственный язык, основанный на просторечии.
Карета кардинала
Где Каччабове делается уже,
Ну прямо настоящая кишка,
Мчал кучер не простого седока,
А кардинала, что гораздо хуже.
И этот чёртов кучер, важный дюже,
Чем всех предупреждать издалека:
«Поди! Поди!» — сбил, сволочь, старика
И переехал колесом к тому же.
Ну, люди полумёртвого с земли
Подняли, на руках домой снесли —
Как тут не пособить хоть в самом малом!
Сказать тебе, что будет с лихачом?
Увидишь, кучер будет ни при чём,
Всегда при чём, который пешедралом.
А начиная с 2012 года Евгений Михайлович стал публиковать в журналах оригинальные стихи, а с 2020 года выпускать их отдельными книгами. Шутливо называя себя «молодым поэтом».
Как ему это удавалось? «Сонеты и верлибры — это одна материя, — говорил мне Евгений Михайлович в интервью больше двадцати лет назад. — Материал разный, а материя одна».
Вообще писать о Евгении Михайловиче Солоновиче мне трудно и легко. Я вхожу в число первых двенадцати выпускников переводческого семинара Литературного института, который он, отметив шестидесятилетие, набрал в 1993 году. И оказался в числе немногих «первых учеников», за последующие тридцать лет отнюдь не потерявших связь с мастером. Наоборот. На
Умение ставить перед собой (и над собой) планку и преодолевать её — наверное, и есть то главное, чему я научился у Евгения Солоновича. Причём это касается далеко не только технических аспектов литературного перевода. Что ж, теперь наш черёд держать эту планку. И ставить её нашим ученикам.
Postscriptum (2015)
Для
переводчик, родился
(а точнее, в татарском Крыму, дальнем, как для Улисса Итака),
поступал, поступался, считался, сбивался со счёта,
заводил, заводился (бывало, и с
наступал по примеру других на любимые грабли,
меру знал, если врал (все
был
плод запретный вкушал, то несладкий, то сладкий,
«Краткий курс» изучал (слава богу, что краткий!),
похвалы получал, расточал, подвергался похулам,
посылал на три буквы (для чуткой цензуры — в болото),
наши мельницы сравнивал с мельницами Дон Кихота,
мысленно представляя идальго к рекорду
Гиннесса,
похвалиться не мог исключительной твёрдостью воли,
труса праздновал, но не кричал, что не дрогну под дулом
пистолета, нагана, винтовки, что в сытую морду
палача харкну кровью, бессильный от боли,
до восьмидесяти дотянуть, если честно, не думал,
дальше — кто его знает, а впрочем, а впрочем,
дальше проще всего
обойтись многоточием…
Oпубликовано в «Российской газете»:
Анна Ямпольская
Скончался Евгений Солонович — выдающийся переводчик и, как он сам себя называл в последние годы, когда стал публиковать собственные стихи, «молодой поэт». Точнее —
Перечень поэтов и прозаиков, которым повезло быть переведёнными Солоновичем, внушителен, как внушителен перечень его наград за служение итальянской литературе. Одна из последних, которой он особенно дорожил, — медаль Рима, вручённая властями Вечного города «русскому римлянину». Всякий, кому посчастливилось видеть и слышать Солоновича, не забудет артистичное исполнение сонетов Белли, строки которых рассказывали о Риме времён Гоголя и одновременного о нашем сегодняшнем дне.
Четверть века Солонович вёл семинар в Литературном институте имени
Настоящие стихи достаточно услышать один раз, они сами останутся в памяти. Для меня таким стало стихотворение Монтале в переводе Солоновича, которое я нашла ещё студенткой в учебной антологии. Прочитайте его вслух: вы увидите и услышите (!) море, звуки южного сада в полуденный час, стрёкот насекомых. Всё то, что слышал в детстве живший у Чёрного моря Женя Солонович.
* * *
Погрузиться в сад, ища прохлады
подле огнедышащей ограды,
слушать заросли, в которых
щёлканье дрозда, змеиный шорох.
Наблюдать на чутком стебле вики
или в трещинах на почве
муравьёв, чьи полчища великие
вытянулись в красные цепочки.
Видеть между ветками в прорывы
трепетное море, переливы, —
и дрожит невообразимый
стрёкот над камнями стрекозиный.
И потом опять на солнцежоге
удивляться с горечью, насколько
жизнь, её заботы и тревоги
в этой — краткой, долгой ли — дороге
вдоль стены в бутылочных осколках.
Марина Бородицкая
Занятия в студии поэтического перевода «Фотон» они вели у нас втроём: Павел Грушко, Андрей Сергеев и Евгений Солонович. Я туда попала в семнадцать лет, сразу, как поступила в Иняз. Сергеев построже, Грушко повеселей, а Евгений Михайлович — самый спокойный и дружелюбный.
Он всё умел, всё делал мастерски: преподавал, переводил, музыку понимал так, как может только человек, навсегда вросший в итальянскую культуру. Я тогда ещё думала, что своих стихов он не пишет. Ошибалась.
Больше всего люблю его «Римские сонеты» Джузеппе Джоакино Белли (которого про себя называю итальянским Бёрнсом). Это сплошной блеск! И то, что написанное двести лет назад сегодня звучит так свежо, что мороз пробирает, — тоже заслуга переводчика:
…Что запрещают нам на этот раз,
На что ещё мы права не имеем?
(«Новый указ»)
В уморительном сонете под названием «Запор» бедная героиня «Так и сидит без стула до сих пор». Я так бурно восхищалась этим переводческим фокусом, что на вечерах, дойдя до того самого сонета, Евгений Михайлович отыскивал меня глазами в зале и радостно провозглашал: «А теперь, по личной просьбе Марины Бородицкой…»
Мы жили рядом, на Хорошёвке, он чуть ближе к Полежаевской, я к Беговой. Несколько раз договаривались, встречались в метро и вместе ехали на
— Это ваш профессор?
— Да, — гордо ответила я, хотя давно вышла из студенческого возраста. Но он же и был professore, и в той толпе вокруг Пушкина наверняка были его студенты из Литинститута.
Так и слышу сейчас его голос (звонить предпочитал на городской телефон):
— Мариночка, хочу вас пригласить на презентацию. Я там выступаю в роли молодого поэта — впервые выпустил книжку стихов…
Дело было в семнадцатом году, двадцать шестого декабря. И звучали на том вечере стихи не только давние, но и совсем свежие. И те, что написаны как бы на полях переводов, мой любимый жанр. Среди них — «Переводя Монтале»:
…За тебя против зла ополчаюсь,
за тебя объясняюсь в любви,
третьим лишним в гондоле качаюсь
с Беатриче твоей визави…
В это стихотворение я так влюбилась, что специально «под него», чтобы прочитать вслух и для всех, придумала тему для очередной «Литературной аптеки», которую мы с Жанной Переляевой ещё вели тогда на Радио России. Хорошая получилась передача о переводе, мы туда и Бабеля подверстали, и Цветаеву, и Тарковского с его «больной головой»… и стихи Солоновича сияли как звезда.
А ещё после того вечера в Доме Брюсова состоялась, как водится, «неформальная часть». И содвигая бокалы с присутствовавшими на ней поэтами, Евгений Михайлович шутливо транспонировал их имена на итальянский: Мáссимо (Амелин), Джулио (Гуголев), Витторио (Куллэ)… А у меня имя и так итальянское.
Потом был вечер его девяностолетия в нарядном зале Дома Ростовых. Стихи из новой книги, переводы, мой обожаемый Белли. Играл на виолончели Николушка (так его в детстве звали), Николай Евгеньевич Солонович, заслуженный артист России. После пили шампанское и граппу, привезённую лично юбиляром.
В декабре двадцать третьего на «нон/фикшн» была презентация итальянского журнала «Slavia». Я пришла — просто повидаться с ним и с Клаудией. И обняться. Поняла тут недавно: надо обниматься про запас…
Алессандро Ньеро
Дорогой Женя, не знаю, где ты сейчас, но ты, безусловно,
В том месте, каким я его представляю, больше не нужно знать иностранные языки, и ты, наконец, можешь всей душой и всем своим существом посвятить себя поэзии ― на
Я пишу тебе в этой немного странной форме, потому что, хотя могу сказать, что знал тебя, мне хотелось бы знать тебя лучше. Воспоминаний о наших встречах у меня много (
Я искал разговор/общение, в котором мог бы найти и научное, и дружеское, — и от тебя получал и то, и другое. Ты прочно вошёл в мою человеческую и академическую
историю. Значит, ты всё ещё живёшь во мне — и живёшь ярко и глубоко.
Благодарю тебя за внимание, которое ты мне уделил, за то, что перевёл на русский язык одно моё стихотворение, за то, что со своей книгой «In mani fidate» согласился войти в небольшую, но вполне достойную серию «Поэтическая Россия», которую я веду. Для меня ты был и остаёшься символом связи между двумя мирами ― русским и итальянским ― там, где они оба звучат особенно полно и свободно, а именно ― в стихах.
Недавно я прочитал в одной книге смелую фразу: «Самая благородная форма письма — это перевод». Не знаю, так ли это. Но иногда мне хочется в это верить. Во всяком случае, туда, куда ты вошёл своим переводческим талантом, мало кто ещё сможет ступить.
Элиза Бальони
В одной московской библиотеке Евгений Михайлович Солонович читал свои переводы сонетов Белли, веселя слушателей. Тогда он уже был признанным переводчиком, он давно завоевал уважение любителей слова. А завоевать привязанность — другое дело, этому нельзя научиться. И этого он тоже сумел добиться, когда, снимая свитер, показал футболку со строкой Белли. Как же не любить его за очередную находку?
Со строкой? А может, там было просто имя — Джоаккино Белли — или надпись «ура Белли!»? Память обманывает. Многие, наверное, запомнили надпись на уровне груди и ту самую футболку, которую он надевал в различных случаях. Мне больше всего запомнилось сам жест.
Солонович умел уравновешивать весомость знания лёгкостью. Он выводил литературу за пределы страницы, чтобы рассеять её в повседневной жизни. К этому же относится и та щедрость, с которой он передавал свой метод ученикам и ученицам, и время, которое он дарил нам вне занятий — словно перевод был не одиночным ремеслом, а
За это я его благодарю.
22.02.2026, 113 просмотров.
