Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

Памяти Виталия Науменко

Вадим Муратханов

Очарованный странник

Виталий Науменко ушел рано — и по писательским, и по человеческим меркам. Вместе с тем его ранний уход трудно назвать нелогичным. Он всегда казался скроенным не совсем для этого мира. В нем сквозило что-то от лесковских очарованных странников. Он как будто внутренне не принял правила игры, которые диктовало новое время.
Развал страны, слом прежнего уклада и отношений между людьми болезненно переживался всеми его ровесниками, но в случае Виталика обернулся личной катастрофой. Она давала ему энергию для творчества, она же перекрывала воздух для дыхания. В последние годы он мог существовать в основном уже только внутри литературы, в ее тонком кислородосодержащем слое. Среди людей, даже близких по духу, он чувствовал себя зачастую не так уютно, как наедине с ноутбуком.

Поражала одаренность Науменко — возможно, на контрасте с его скромностью, неброским поведением, неумением, да и нежеланием ярко презентовать себя и свои тексты. Он проявлял себя не только в литературе, но и в журналистике (однажды пошутил, что если когда-нибудь будут составлять его полное собраний сочинений, то девять томов из десяти в нем займут статьи и заметки). Превосходно разбирался в кинематографе и рок-музыке. Хорошо знал английский, что позволяло ему читать западную поэзию и прозу в оригинале. А еще Виталик обладал ценным для литератора качеством — он бескорыстно любил и ценил проявления таланта в других. Тексты коллег — причем не только друзей, земляков и ровесников — он предлагал и продвигал с большей настойчивостью, чем свои собственные.

Науменко привыкли воспринимать в первую очередь как одного из ярких и самобытных поэтов своего поколения. Однако его проза не менее глубока и оригинальна. Она, полагаю, еще ждет своего настоящего открытия. Лучшие его вещи — о позднесоветской провинции. Ее обжитое пространство насыщено цветами, запахами, оттенками звуков. Юноши и девушки, каких сейчас уже не встретишь, встречаются, влюбляются, разлучаются, взрослеют, ищут себя… А чудаки и городские сумасшедшие — столь же неотъемлемая часть пейзажа, как футбол на пустыре, горбатые «запорожцы» и автоматы с газировкой. Рассказчиков со столь талантливой, цепкой к деталям памятью не так уж много в современной русской литературе.

В поздних текстах Науменко на смену упорядоченному космосу советского быта приходят сквозняки переустройства. Краски тускнеют и беднеют, лабиринт ветвится. Герои словно мечутся внутри непонятного квеста, сталкиваются друг с другом, теряют себя, обретая родственную связь с персонажами Хармса и Кафки.

Некоторые люди, пообщавшись с Виталиком, приписывали ему упрямство. Мне это качество применительно к Науменко кажется оборотной стороной верности — своим сложившимся взглядам, симпатиям и антипатиям. Касался ли вопрос эволюции Дэвида Линча, дискографии Creedence или поэзии русской эмиграции — мнение на любой счет он составлял самостоятельно. И менял его только после собственного анализа и размышлений.

К слову о верности. Однажды мы пошли с ним на «Лужники», где «Локомотив», за который болел Виталик, играл со «Спартаком». Билеты нас угораздило взять на сектор спартаковских фанатов. По ходу всего матча Виталик, к моему ужасу, горячо и громко болел за «Локомотив», не снимая кепки с клубной символикой.
Иногда с Виталиком было непросто, но он умел дружить. С ним всегда было что обсудить и о чем поспорить. Еще он обладал своеобразным чувством юмора. Оно отливалось не в блестящие остроты и каламбуры, вызывающие мгновенную реакцию, а в мягкую иронию с абсурдинкой, когда забавная ситуация, в которую добавляешь с каждой репликой по штриху, вырастает до гротеска и заставляет смеяться с каждой минутой сильнее.

Сейчас, по прошествии месяца с момента ухода Виталика, ловлю себя на том, что на память приходят все больше светлые, теплые эпизоды общения с ним.
Мне будет его не хватать.

Жанна Сизова

«Я хочу создать озерную школу»

Умер внезапно поэт Виталий Науменко. Общими у нас были Байкал и учителя, мы учились на филологическом факультете Иркутского университета, только в разное время.
Виталик Науменко впервые позвонил мне в Петербург в июне 2000 года по настоянию поэта Анатолия Кобенкова. Вскоре мы встретились на Лиговском проспекте на поэтическом вечере, куда я принесла для него пачку книг, среди которых были стихи Виктора Кривулина, Сергея Стратановского, Николая Кононова и несколько общих поэтических сборников. Виталик был сдержан, внимателен, в его проявлениях не было суетливого желания понравиться. Он обрадовался книгам и в ответ на мои рассказы о петербургской поэзии вспоминал Кобенкова, используя местоимение «мы». Впоследствии он также часто писал и говорил о нем. В этом памятовании очевидна была нота присвоения, однако чувствовалась глубокая и верная привязанность, в которой невидимое присутствие Кобенкова было необходимо ему как воздух, так как задавало нужный камертон, доминанту существования.

Последующие встречи с Виталиком были короткими, по косвенным признакам угадывалась безалаберность его кочевой жизни, в которой проявлялись «московские понты и областная драма, и то, чего уж нет, все это есть пока». Некоторое время мы переписывались, он присылал стихи, где «осекается дыханье, и жизнь течет куда попало», отобранные таким образом, что без труда я узнавала в них топонимику мест и имена наших общих знакомых. В несложной форме, строгой языковой манере его стихов прочитывались чистосердечие и прочность, спокойная уверенность и зоркая прямота — эти свойства поэтики словно подталкивают сказать о нем объяснительное слово: «сибиряк». Такое этнографическое определение само по себе не исчерпывает понимание его поэтики, однако дает возможность многое объяснить, обратившись к имени его земляка, драматурга А. Вампилова.

«На вопрос: „Что с тобой?“ я тебе отвечаю: „Мне не скучно, а больно и неинтересно“». Основательный, неторопливо-задушевный, Виталик Науменко словно был собирательным образом героев вампиловских пьес и рассказов. Помещенный в историю обстоятельств и пытающийся над этими обстоятельствами подняться или (стремительнее) возвыситься, тем или иным способом из них вырваться, или (с усилием) вытесниться, протиснуться, он неизменно возвращался в исходную предопределенную точку.

И я здесь вел досужий разговор
О Бахусе, о логосе, о сексе.
Но чем все кончилось?
Побегом, пораженьем?
Не знаю. Важно то, что я здесь был…

                            (И здесь я был…)

Присущие ему ясность и прямодушие в жизни оказывались не так просты, возникало обратное тождество, ввинченное в них двойничество: «в печальном равенстве страдает двойник тебя, двойник меня». Собеседнику, издалека отмечающему у Виталия относительную ровность интонаций, его драма не была столь очевидна. Она проявлялась в тот момент, когда временами его интеллигентская рассудительная наблюдательность переходила в менторство, самоирония съеживалась до почти детского хвастовства, или возникал кавардак с алкоголем («пропустишь сто, и мир уже другой, и вы с ним совпадаете как будто») — возможно, все это было вариативным проявлением его одинокости. Не столько человеческой одинокости — его коммуникативный круг, включающий в себя друзей, коллег и случайных собеседников, был широк. Это была одинокость темпоральная. Своим временны́м мироощущением он находился в вампиловском радиусе, в это время не вписывался, был в нем как под прицелом, или время не вписывалось в него. «А время так над нами правит, чтоб мы хладели с каждым днем под аккуратным и лукавым, под электрическим огнем». В последние годы, в особенности после возвращения из Москвы, он все отчетливей являл собой эйдос вампиловского героя с мечтой-воспоминанием об утиной охоте или героя из рассказа «Тополя», который «в сладкой прилипчатой горечи жутких вечеров» ожидает то, что никак не может проявиться и само выйти к нему навстречу, потому что непонятно, существовало ли оно когда-либо в его жизни или его никогда не было. Но само по себе одно из этих вопрошаний, как вопрошание высокого намерения, предугадывания особенного и важного, с Виталиком уже свершилось и всегда пребудет:

*  *  *
Я хочу создать озерную школу
и мотаться чайкою над Байкалом
с поэтической лозою в клюве…

Скорбим 

21.08.2018, 373 просмотра.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Свидетельство о регистрации СМИ Эл№ ФC77-58606 от 14 июля 2014
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru