Дополнительно:

Мероприятия

Новости

Книги

Памяти Алексея Цветкова (2 февраля 1947 — 12 мая 2022)

Евгений Бунимович

Поэт не прекращается

Смерть Алексея Цветкова — воистину невосполнимая потеря для русской поэзии. И это не дежурные слова в стилистике гражданской панихиды, а реальность, осознаваемая всеми, кто хоть что-то  ещё понимает и чувствует.

Впервые мы пересеклись ещё в семидесятых годах прошлого столетия. Увы, ненадолго. Я пришёл в литературную студию МГУ Игоря Волгина, когда он студию покидал: сначала его выслали из Москвы, а потом он уехал за кордон. Его старшинство, авторитет были тогда для меня неоспоримы, что неудивительно: мне было восемнадцать, ему двадцать пять. Удивительно, что это чувство его масштаба, авторитета, старшинства осталось со мной навсегда, хотя в старости, как теперь мне известно, возрастные отличия стираются.

Алексей Цветков был гражданином мира, оставаясь русским поэтом и мыслителем. И не потому только, что в разные годы он жил в России, Украине, Америке, Германии, Чехии, Израиле, а прежде всего по особому умению увидеть этот мир сразу весь, целиком, окинуть его взглядом ясным, холодным, отрешённым, и одновременно — острым и мучительным.

Алексей Цветков уходил из поэзии почти на два десятилетия, казалось — навсегда. Но — вернулся, и в этих поздних стихах грандиозный поэтический и философский масштаб его личности, его таланта стал ещё ощутимей.

Мы встречались то коротко, то подробно, то случайно, то не очень в разных странах и городах, но почему-то первой возникла в памяти одна случайная забавная встреча в аэропорту.

Пройдя все шмоны и просвечивания, я искал глазами свободное кресло в ожидании посадки в самолёт, как вдруг увидел Лёшу, погружённого в чтение книги и не замечающего ничего и никого (включая меня) вокруг. Я подошёл и осторожно заглянул из-за плеча: что за книгу читает с таким интересом Алексей Цветков? Оказалось, это только что вышедшая в Москве новая книга стихов Алексея Цветкова. Разумеется, я не преминул тогда потроллить Лёшу по этому поводу, но вообще-то за этим прочитывалось и то, что книги его в России появились совсем не сразу, и ответственность поэта за каждое своё слово, и много чего ещё.

Оказалось, мы летим в Нью-Йорк одним рейсом. Обрадовались неожиданной возможности поговорить не на ходу. Объявили посадку. Самолёт, как выяснилось, именовался «Осип Мандельштам». Кстати, обратно в Москву через неделю я летел… на  «Борисе Пастернаке», о чём хотел, но потом забыл ему рассказать. Теперь уже и не расскажу.

«человек не прекращается» — писал Цветков в одном из пронзительных своих стихотворений. Поэт тем паче.

Алексей Цветков был гражданином мира. И самолёт «Алексей Цветков» ещё совершит свой кругосветный полёт.

 

Борис Херсонский

Речь под давлением

Психологически нелегко писать о самом значительном для тебя поэте в день его кончины.

Тем более это касается тех, с кем ты находился рядом во времени, а иногда и в пространстве. Здесь личные отношения и литературные пристрастия то совпадают, то вступают в противоречие, которое на фоне бурных политических событий может стать и антагонистическим (как нас учили на семинарах по философии)…

Фигура Алексея Цветкова так важна, возможно и потому, что его поэзия имеет для меня «импринтинговое» значение. Когда-то молодой Алексей учился в Одессе — ему было чуть больше семнадцати, мне — чуть меньше четырнадцати. Ранние стихи Алексея производили на нас фантастическое впечатление. «Я колоколом был, когда я не был…» Три года разницы тогда много значили. Я находился далеко на периферии литературной одесской компании середины шестидесятых и очень остро чувствовал дистанцию возрастную, и — что греха таить — Алексей в  «жёлтой майке лидера» был далеко впереди лучших из нас.

Он уже тогда был диссидентом. А мы только учились не любить советскую власть по-настоящему (шутки не в счёт). Он был католиком. А мы находились в периоде религиозных исканий, склоняясь к православию. Но мы были ищущими, а он — нашедшим. И это тоже производило на нас впечатление. Я чётко помню только одну нашу встречу на углу Греческой и Канатной… Но стихи Алексея присутствовали в моей жизни именно с конца шестидесятых.

Вновь мы встретились почти сорок лет спустя. Позади у Цветкова было семнадцать лет поэтического молчания и  «второе рождение». И сам я молчал (вернее — не записывал своих стихов) несколько лет, долго ходил согнувшись и незадолго до нашей встречи начал распрямляться. Принято говорить и писать, что Алексей вернулся в поэзию другим. Но для меня этого перерыва как бы и не было. Некоторые изменения в поэтике Цветкова, так легко замечаемые и даже педалируемые критикой, казались мне  поныне кажутся) поверхностными, несущественными. Годы перерыва были для меня заполнены голосом Цветкова из радиоприёмника по программам радио «Свобода».

За эти годы Алексей из католика превратился в атеиста, вернее — в богоборца, вроде библейского Иакова: он неустанно сражается с некоей пустотой, в которой ранее присутствовал Бог. Но — и об этом тоже писалось — в его стихах пустота оживает и  «отсутствующий» Бог сохраняет энергию и могущество. Если либерализм может быть жёстким — то именно таков Цветков, для него идеал Свободы свят, и любое ограничение, даже намёк на ограничение свободы, для него неприемлемо. Он — был патриотом Соединённых Штатов Америки. Потом уехал в Израиль, как оказалось — навсегда. Но в этом патриотизме куда меньше накала и страсти, чем в отношении к России, стране, из которой Алексей был выслан в 1975 году.

не с цепными кто кычет у миски к утру
где вождя на притворной гимнастке женили
если выпало с теми кто умер умру
чем шептаться с живыми

мне сирена тревоги с младенческих лет
сладко пела о ненависти и помосте
а у казни в строю даже выживших нет
заманить меня в гости
Страна, впрочем, называлась иначе…

В психиатрии есть термин «речь под давлением». Это не патология, скорее — приём для того, чтобы убедить собеседника. Думаю, что для человека пишущего можно употребить термин — «текстовой напор». Цветков писал много, очень много. Его критики ставили высокую продуктивность ему в вину. Но Цветкову всегда было что сказать, и он умел говорить. Свобода поэтического высказывания — часть столь дорогой нам свободы слова. Можно, конечно, сказать, что Цветков торопился. Да, мы принадлежим к поколению, которому приходится торопиться. Наше молчание будет длиться куда дольше, чем наша речь. Бесконечно дольше. И с каждым годом мы чувствуем это всё острее. Вот и для Алексея Цветкова сбылось — дальнейшее молчание.

 

Аркадий Штыпель

Не сдал Гибралтара

Горе: умер Алексей Цветков. Мы не были так уж близко знакомы. Впервые я его стихи увидел в антологии «Граждане ночи» в 1991 году, поскольку и сам был там представлен. Это были стихи, написанные ещё до того, как Алексей надолго замолчал и свои старые стихи разлюбил, но и эти разлюбленные выглядели свежо и жёстко.

Здесь вымокший воздух, здесь небо скупей,
Глаза, словно сердце, ранимы.
Где ласковый зной астурийских степей,
Простор арагонской равнины?
Припомни столетье, скажи мне число,
Я сбился дорогой со счёта.
Нас промыслом вражьим сюда занесло,
Нам в кубки подсыпали что-то ,
В такой стороне не прожить и моржу.
Храпит охромевшая кляча.
Что, холодно, Санчо? Я тоже дрожу,
Но это не повод для плача.

А познакомились мы уже после того, как Алексей вернулся к стихам со знаменитым стихотворением 2004 года «было третье сентября…». Встретились на фестивале «Киевские лавры» и как-то  сразу перешли на ты. Встречи были нечастыми — на тех же «Лаврах» в Киеве и при его приездах с выступлениями в Москву. Запомнилось его чтение в РГГУ, когда большущая аудитория была битком набита молодёжью.

А читал он ровным голосом, но жёстко и — не найду другого слова — увесисто. Именно так, какими и были его строки.

Не время говорить о его поэзии литературоведчески. Скажу только, что при всей вещественной заземлённости его стихов, он был, как бы не в лад со временем, поэтом романтического, героического склада. Я часто повторяю про себя вот это его «не сдадим гибралтара».

скала

генерал-губернатор пускает рысью войска
легендарный рейд на испанскую батарею
третий год как свернулась кровью густая тоска
ночью чистка стволов утром очередь к брадобрею
из досугов в пасти цинга в голове обман
солонину в зубы с утра сухари в карман
командирская лошадь в котле и к ужину пара
жеребцов лягушатник шлёт им повестку с кормы
даже яйцам поклон в гарнизонном супе, но мы
не сдадим гибралтара

в пятьдесят восьмом батальоне один за бугром
приспустил паруса облегчить на природе тело
сверху свист над бруствером бошку к чертям ядром
остальной организм орлом продолжает дело
 или дамочка тоже чулки надевала в шатре
разнесло в неизвестные брызги по здешней жаре
в гроб на похороны не утрамбуешь пара
из чулок лишь один говорят нашёлся потом
на позициях мат, но мерещится шёпотом
не сдадим гибралтара

эх бы к молли домой да в йоркширские края
тут с соседом как раз об этом текла беседа
вдруг шарахнуло кто-то  убит это он или я
но кого спросить если нет ни меня ни соседа
к нам плавучие крепости мчатся член положив
на военную честь неважно кто мёртв кто жив
от дурного ядра или солнечного угара
чуть не четверть к вечеру корчевать врачу
все конечности в кучу кал сдадим и мочу
не сдадим гибралтара

генерал-губернатор элиот тот над кем
нынче нет в творенье ни авторитета ни власти
искривляет вселенную в нужных местах систем
в повреждённых атомах переставляет части
мы и мёртвые твёрже чем небо и эта скала
в штиль словно под стеклом ширина стола
и когда нависнет последний уран удара
испарится время и вечность покажет дно
мы сдадим где положено ветхие души, но
не сдадим гибралтара

 

Катя Капович

Благодарение за подаренный Эдем

Ушёл из жизни великий поэт Алексей Петрович Цветков. Вот Блок говорил, что поэты — вечные дети. В великом поэте, во взрослом человеке с таким могучим интеллектом, что дай Бог каждому, всегда мне виделся ребёнок. Вот что это был за ребёнок — другое дело! Это был ребёнок-вундеркинд. Он не боялся смерти, никогда не жаловался ни на что, он мало привязывался к людям, был приветлив с ними, при этом был бесконечно верен и щедр по отношению к друзьям, любил хорошую компанию, радовался хорошей погоде, вкусной еде, любил зверей, птиц, всяких насекомых.

Мы много времени провели в нашей квартире на Гарвард-стрит в Бостоне, когда он наезжал к нам из Праги в девяностые годы прошлого века. Его взрослый мир был внеличным: Алёша страдал от любой мировой несправедливости больше, чем от оскорблений в свой адрес, каковых было в жизни немало. По его стихам можно изучать хронику катастроф нашего мира. Заходя в дом, он тут же начинал слушать новости. Если мы с мужем упускали из виду политические события, просвещал, а иногда в смешном отчаянии воздевал руки: «Вы живёте, как на Лотосовом острове!» Ему нравилось болтать с нашей с Филиппом Николаевым маленькой дочкой Софией — по-моему, он даже предпочитал её общество моему; водил её на детскую площадку, терпел капризы. Однажды перед её днём рождения спросил меня, чего бы ей хотелось в подарок. Я по глупости ответила, что торшер с цветными плафонами, и на следующий день Алёша исчез с утра и к полудню притащил из дальнего магазина торшер.

Возвращаясь ко  «взрослому» Цветкову. Он воевал на стороне добра до последнего дня, пока болезнь не вырвала его из строя. В его стихах отразилось всё это — войны, мировое зло побеждается, там живут дети, любимые друзья, там вьются над травой жуки и стрекозы, там даже камни человечны. Он построил такой Эдем (ведь и одну из книг так озаглавил), в котором мы все существуем и не знаем смерти, потому что там навсегда бессмертие для всех.

возвращение

попутчик совал сапоги в стремена
над шапкой свистела эпоха
была у нас в детстве родная страна
вот только запомнили плохо
мы братья-найдёныши нас в решете
спасли бессловесными добрые те
кто после вскормил на чужбине
и мы возмужав возвращаемся в дом
за садом вишнёвым за рыбным прудом
наверное в ближней ложбине

вот спешились оба с крыльцом наравне
к поре возвращения с поля
и видим вся хата пылает в огне
в руинах амбар и стодоля
вперяясь орбитами в блеск пустоты
вповалку что люди лежат что скоты
забрали всю утварь и сбрую
обугленным цветом сирень отцвела
винтовку мой брат отстегнул от седла
и мне предлагает вторую

отныне мы воины в битве святой
рабы безнадёжного дела
последние мстители родины той
что нас полюбить не успела
не надобно нам ни попа ни врача
покуда винтовка в руках горяча
мы поздно припали к основам
но жизнь продолжается правда как сон
на том языке на котором ни он
ни я не владеем ни словом

Фёдор Сваровский

Мой старший друг Алексей Цветков

Я не знал Алексея Петровича Цветкова так долго и глубоко, как некоторые другие мои друзья и знакомые. Отчасти, возможно, дело в том, что я очень поздно стал публиковать стихи, лишь после тридцати лет, а до этого держался особняком, не пребывая ни в каких литературных кругах. Собственно, когда я появился в начале 2000-х, Цветков во многом сыграл роль моего старшего «благословителя», известного и уважаемого поэта, которому вдруг понравились мои стихи, несмотря на то, что тогда, мягко говоря, далеко не все литературные деятели разделяли такой энтузиазм по поводу моего творчества.

При первой же личной встрече на каком-то фестивале на меня сильно подействовало его рыцарское обаяние. Теперь редко можно встретить такого человека. Я имею в виду это его уникальное джентльменство и верность идее свободной, чистой мысли, когда словами и поступками человека руководят не просто эмоции, а весьма серьёзно осознаваемое чувство долга и достоинства.

И впоследствии он вёл себя при мне как человек чрезвычайно великодушный, широкий, глубокомысленный и добрый. Но эти качества были не просто свойствами его души, а именно что некой обязательной метафизической «службой Её величеству».

Если бы он постоянно не любил повторять, что он — атеист, думаю, многие могли бы принять его за искренне верующего человека, ведущего себя и мыслящего согласно какому-то  особому духовному кодексу.

Таковы же были и его стихи, статьи, посты. В общении, прекрасно понимая своё значение для русской литературы, он отвергал идею «поэтических погон» (его собственное высказывание) как недобросовестную, невеликодушную и недостойную интеллектуала. Даже его скромность была связана с долгом. Он был один такой.

Несмотря на наши нередкие и заметные разногласия в метафизических вопросах, я неизменно любил его и даже немного стеснялся этого, старался не показывать своё к нему отношение перед общими знакомыми. Возможно, зря.

Прощай, дорогой друг Алексей Петрович Цветков. Горжусь знакомством. Спасибо за поддержку и понимание. Почему-то надеюсь, что мы всё-таки ещё встретимся, и, возможно, даже не в Аду.

 

Демьян Кудрявцев

Цветков. Старший

Где-то в палате мер и весов лежат эталоны метра и килограмма. На кладбище в маленьком городе Реховоте лежит образец высочайшего русского поэтического достоинства и пример несправедливости и неблагодарности русской поэтической судьбы.

Поэт невероятного масштаба, каких на поколение в любой литературе — наперечёт, умер в чужом, хоть и приятном ему месте, так никогда и не ощутив при жизни в полной мере полагавшегося ему признания. На другом языке он был бы и лауреат, и академик, но это ладно. Способ думать и говорить, такой естественный для него, такой очевидный и смелый, строгий и стройный — вот что должна была взять от него культура при жизни, а не возьмёт и сейчас.

Меня всегда поражало, как он совмещал запредельную синтаксическую лихость, сложность прямо эквилибристическую, с чистотой почти классической повествовательности, с железной дисциплиной и ритма, и сюжета. Но ещё точнее была его поза, нет — стойка, изнутри которой он это говорил. Калека в жизни (иная, но схожая упёртость была свойственна и Григорию Дашевскому, такое ощущение, что те, кому стоять труднее, делают это увереннее и твёрже), в стихе и разговоре он казался быком или даже кентавром, ироничным и неторопливым от переполнявшей его силы.

Он умер в двадцати минутах ходьбы от места, куда меня сейчас и тридцать два года назад ненадолго закинуло. Наше дошкольное детство с разницей в четверть века прошло в одном городе тоже. Там сейчас стреляют. Прямо перед его болезнью он вёл мой семинар, мы договорились увидеться уже без студентов, но не случилось, осталась только эсэмэска: «Собирался, но вдруг устал, будет ещё оказия».

 

Дмитрий Веденяпин

Сверх меры

Алексей Цветков был одарён сверх меры. Эта сверхмерность, чрезвычайность его таланта чувствовалась мгновенно. Достаточно было просто оказаться рядом с ним. Он буквально излучал одарённость. Его слова — всегда особенно заряженные слова. И в статьях, и в постах, и в переводах, и, конечно, в стихах. Ардисовская книжка «Сборник пьес для жизни соло», которую я прочитал в начале восьмидесятых, была первой книжкой современника, ставшей для меня вровень с самыми замечательными поэтическими книгами самых почитаемых мной поэтов прошлого. В этих стихах была сила. И при этом они — это тоже сразу ощущалось — были написаны только что. Свежесть и яркость (какая-то ярая яркость) — вот, что их отличало.

Я — «фита» в латинском наборе,
Меч Аттилы сквозь рёбра лет.
Я — трава перекатиморе,
Выпейветер, запрягисвет.

Важно, что это было чистое восхищение, не опосредованное личным знакомством, совершенно свободное от всего.

Самого Цветкова я впервые увидел только в конце восьмидесятых… Конечно, это был редкий человек, штучный. Твёрдый, со своими жёсткими принципами, совершенно не стремящийся нравиться, артистичный, немного заносчивый и в то же время открытый, умеющий видеть других и радоваться чужим мыслям и чужим стихам. Причём исключительно искренне. Наукой светских похвал он не овладел, не считал нужным. Зато выучил несколько европейских языков и, перебравшись в Израиль, не давая себе никаких поблажек, взялся ещё и за иврит. Вообще был невероятно образованным человеком, продолжавшим в отличие от многих и многих (взять хотя бы меня) читать какое-то умопомрачительное количество книг на самые разные темы. Интересовался, мне кажется, всем на свете. Никакой возрастной усталости и в помине не было.
Как часто свойственно людям такого калибра, А. Ц. обладал исключительным чувством юмора, делавшим его самые радикальные высказывания ещё и весёлыми.
А. Ц. любил и умел называть вещи своими именами. Подозреваю, что в этом главным образом и заключалось для него писательское и собственно поэтическое дело.
У А. Ц. без преувеличения сотни прекрасных стихов. Приведу одно, первое, которое я прочёл в той ардисовской книжке 1978 года издания:

***

Оскудевает времени руда.
Приходит смерть, не нанося вреда.
К машине сводят под руки подругу.
Покойник разодет, как атташе.
Знакомые съезжаются в округу
В надеждах выпить о его душе.

Покойник жил — и нет его уже,
Отгружен в музыкальном багаже.
И каждый пьёт, имея убежденье,
Что за столом все возрасты равны,
Как будто смерть — такое учрежденье,
Где очередь — с обратной стороны.

Поёт гармонь. На стол несут вино.
А между тем все умерли давно,
Сойдясь в застолье от семейных выгод
Под музыку знакомых развозить,
Поскольку жизнь всегда имеет выход,
И это смерть. А ей не возразить.

Возьми гармонь и пой издалека
О том, как жизнь тепла и велика,
О женщине, подаренной другому,
О пыльных мальвах по дороге к дому,
О том, как после стольких лет труда
Приходит смерть. И это не беда.

Скорбим 

14.05.2022, 598 просмотров.




Контакты
Поиск
Подписка на новости

Регистрация СМИ Эл № ФC77-75368 от 25 марта 2019
Федеральная служба по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций

© Культурная Инициатива
© оформление — Николай Звягинцев
© логотип — Ирина Максимова

Host CMS | сайт - Jaybe.ru