Евгения Либерман
Кафе «Гоген» издавна стало излюбленным местом проведения мероприятий проекта «Культурная инициатива». Вот и 24 февраля, в морозный вьюжный вечер там собрались близкие друзья Льва Семёновича Рубинштейна, чей уже второй день рождения встречается литературным сообществом без него, чтобы презентовать первый том из масштабного готовящегося проекта — собрания сочинений поэта. Многие из заявленных участников вечера — виной тому скользкая дорога и метель — не добрались, поэтому представление сборника прошло в сокращённом формате.
Книга, как гласит подзаголовок, является «попыткой биографии» и включает в себя картотеки, ставшие классическими ещё при жизни Льва Семёновича: «Это я…», «Всюду жизнь», «Родословная», «Я здесь» и другие, мемуарные прозаические тексты «Мама мыла раму» и «Тайный ход», вышедшие в последние годы отдельными сборниками, эссе из книг «Погоня за шляпой и другие тексты», «Духи времени», «Знаки внимания», «Скорее всего», «Причинное время» и «Время политики», а также не вошедшие в предыдущие издания публицистические материалы. Все приведённые тексты представляют собой попытку актуализировать не столько образ автора, сколько фигуру героя произведения, провести грань между биографическим компонентом и художественным вымыслом. Ярким примером тому служит картотека «Это я»: персонаж демонстрирует воображаемому зрителю семейный фотоальбом, при описании которого так или иначе возникают факты и имена из реальной жизни Льва Рубинштейна. Но постепенно в повествование вклинивается бетховеновская мелодия песни «Сурок» на стихи Гёте: «А это я в трусах и в майке под одеялом с головой бегу по солнечной лужайке, и мой сурок со мной»; она звучит то громче, то тише, то одной фразой, то двумя, наконец, строка проговаривается полностью, как прощание, и текст завершается словом «(Уходит)».
Поэты Анастасия Векшина и Данил Файзов открыли вечер чтением на два голоса картотеки «Это я…», передав затем микрофон ведущему презентации Юрию Цветкову, приятельствовавшему с поэтом. Тот поделился несколькими историями о своём общении с Рубинштейном, особо отметив неугасающий юмор и оптимизм последнего, любовь ко всякого рода остротам и позитивный взгляд на мир. Жизнелюбие Льва Семёновича вспоминали и другие участники вечера, подчёркивая, что преобладающей при мысли о безвременном уходе поэта должна быть грусть исключительно светлая, а лучше и никакой грусти, только тёплые слова и чувства об искренности и честности, непосредственности и энергичности Рубинштейна. Шутить, смеяться, «прикалываться», по выражению одного из выступавших, следует предаваясь воспоминаниям о его творческом и жизненном пути.
1.
Это я.
2.
Это тоже я.
3.
И это я.
4.
Это родители. Кажется, в Кисловодске. Надпись: «1952».
5.
Миша с волейбольным мячом.
6.
Я с санками.
7.
Галя с двумя котятами. Надпись: «Наш живой уголок».
8.
Третий слева — я.
9.
Рынок в Уфе. Надпись: «Рынок в Уфе. 1940 г.»
10.
Неизвестный. Надпись: «Дорогой Ёлочке на память от М. В., г. Харьков».
11.
А это отец в пижаме и с тяпкой в руке. Надпись: «Кипит работа». Почерк мой.
12.
Мама с глухой портнихой Татьяной. Обе в купальниках. Надпись: «Жарко. Лето 54».
13.
А это я в трусах и в майке.
14.
Сидят:
15.
Лазутин Феликс.
16.
(И
17.
Голубовский Аркадий Львович.
18.
(И капелька дождя, стекающая по стеклу вагона.)
19.
Розалия Леонидовна.
20.
(И маленький розовый конверт, выпавший из женской сумочки.)
21.
Кошелева Алевтина Никитична, уборщица.
22.
(И беззвучно шевелящиеся губы телевизионного диктора.)
23.
Покойный
24.
(И обрывок фотографии, плывущий по весеннему ручейку.)
Филолог Михаил Шейнкер вспомнил о том, что Рубинштейн не был поклонником драмы как жанра, считая, что классическая драматургия старается ему
Составитель собрания сочинений Лев Оборин поделился издательскими планами, приоткрыл, что планируется включить в следующие тома собрания сочинений, вспомнил о многих днях, проведённых по разные стороны океана, но незримо вместе, на волнах подкаста «ЛевЛев», где Рубинштейн читал книгу «Целый год. Мой календарь», а Оборин комментировал и делился своими ощущениями и мыслями, связанными с историческими событиями, упомянутыми в календаре.
Художник Полина Кардымон и поэт Егор Зайцев прочли, поделив пополам, картотеку «Я здесь», изготовленную Полиной в литературной резиденции в Переделкине на аутентичных советских библиотечных карточках с помощью печатной машинки. Таким образом, произошёл двойной перформанс: задуманный Рубинштейном и осуществлённый выступавшими. Полина Кардымон рассказала о влиянии текстов Льва Рубинштейна на театральный ландшафт Новосибирска, в частности, о спектакле по его произведениям, в числе которых было и «Я здесь». Полина, вначале зрительница, впоследствии участвовала в этой постановке, и, по её словам, спектакль заиграл новыми красками,
1.
Итак, я здесь!
2.
И вот…
3.
И вот я здесь…
4.
(Откуда ты? Тебя уже не ждали…)
5.
И вот…
6.
И вот я здесь! Как можно описать те чувства…
7.
…те ощущенья…
8.
…те чувства…
9.
(Тебя и не узнать: похорошел, поправился, окреп, на человека…
10.
…похож)
11.
Итак…
12.
Итак, я здесь! Что может быть прекрасней того волшебного…
13.
…Что может быть волшебней…
14.
…того прекрасного…
15.
(И голова как будто бы прошла, и легче дышится, и вообще
16.
полегче)
17.
И вот…
Поэт Николай Звягинцев завершил вечер чтением картотеки «Всюду жизнь», представляющей из себя попытку чтения
19.
20.
Жизнь даётся человеку на всю жизнь.
Нам всю жизнь об этом помнить надлежит…
21.
ХОРОШО. ДАЛЬШЕ…
22.
Жизнь даётся человеку, чтобы жить,
Чтобы мыслить, и страдать, и побеждать…
23.
ЗАМЕЧАТЕЛЬНО!
24.
Жизнь даётся человеку — вот он и
Жить торопится, и чувствовать спешит…
25.
ПРЕКРАСНО!
26.
«Какая же это синтетика? Сам ты синтетика! Не понимаешь, так молчи!»
27.
ДАВАЙ!
28.
Жизнь даётся человеку, чтобы он
Жил себе, не сожалея ни о чём…
29.
ТАК…
30.
Жизнь даётся человеку, муравью,
Колоску пшеницы, птице, розе, псу…
31.
ТАК…
32.
Жизнь даётся человеку в виде сна.
Мы и спим, пока не тронут за плечо…
33.
ОТЛИЧНО!
Зрители расходились, продолжив обсуждать наследие, оставленное Львом Рубинштейном. Сборники разлетелись мгновенно, а в воздухе всё ещё оставался неуловимый аромат тонкой и иногда печальной иронии поэта.
90.
…и стеклянный шарик, и скомканная бумага, и нет уже никакого смысла ударять по барабану, который всё равно не отзовётся, потому что он мёртв…
91.
…не отзовётся, потому что он мёртв, и вот трещат остатки бедного огня…
92.
…трещат остатки бедного огня, но ход вещей не может быть нарушен…
93.
…не может быть нарушен, уходим врозь…
94.
Уходим врозь, не забывай меня.
95.
Уходим врозь, не забывай меня.
96.
Уходим врозь, не забывай меня.
97.
Уходим врозь, не забывай меня…
26.02.2026, 8 просмотров.
